«Человеческое поведение гораздо сложнее»: Интервью с психологом Екатериной Гончаровой

5 мин

15 сентября 2026

Поделиться

Скопировать Telegram ВКонтакте WhatsApp

Екатерина, расскажите о себе, чем занимаетесь помимо психологического консультирования, и как пришли к психологии.

В настоящее время помимо консультативной практики я работаю в сфере кадровой безопасности как психолог-профайлер. В связи с этим в последнее время я особенно углубилась в поведенческую и организационную психологию.

Мне вообще очень интересно анализировать людей: их мотивы, установки, особенности поведения, пытаться понять, что ими движет и как человек, скорее всего, будет действовать в определённых обстоятельствах.

На основе интервью и анализа поведения я составляю профиль кандидата и стараюсь сделать прогноз относительно того, как тот или иной сотрудник может действовать в рамках своей должности и внутри организации.

При этом важно понимать границы моей работы. Я не оцениваю профессиональные компетенции кандидата — для этого есть HR-специалисты и руководители соответствующих подразделений. Моя задача несколько иная: оценить возможные кадровые риски для компании. Насколько кандидат потенциально рискованный или, наоборот, надёжный с точки зрения поведения, мотивации, взаимодействия с другими людьми и соблюдения правил организации.

Я считаю эту работу очень ценной, хотя она достаточно непростая. Она требует выдержки, внимательности и большого количества смежных знаний. Здесь соединяются поведенческая психология, организационная психология, понимание кадровой безопасности и, конечно, навыки интервьюирования.

Причём как раз самому жанру интервью мне практически не пришлось учиться заново. За моими плечами много лет журналистской работы и сотни интервью. Я разговаривала с самыми разными людьми — от представителей рабочих профессий до звезд шоу-бизнеса первой величины.

Журналистский опыт сейчас очень помогает мне в работе психолога-профайлера. Интервью — это ведь не просто набор заранее подготовленных вопросов. Нужно уметь слышать человека, замечать, где меняется его интонация, где он начинает уходить от темы, где появляется противоречие, где стоит задать дополнительный вопрос, а где, наоборот, лучше немного помолчать и дать человеку продолжить самому.

И, наверное, именно эта часть моей нынешней работы особенно хорошо соединяет две мои профессии — журналистику и психологию.

Вас сложно найти в соцсетях.

Соцсети я действительно веду очень мало. Мне всегда была ближе работа через рекомендации и профессиональную репутацию.

Один из наших преподавателей в Московском институте психоанализа как-то сказал: «Лучшая реклама для психолога — отсутствие рекламы». Конечно, я бы сегодня не воспринимала эту фразу буквально: среди психологов, которые активно ведут соцсети, очень много сильных профессионалов. Но лично мне гораздо интереснее тратить время на работу, обучение и практику, чем регулярно создавать контент.

То есть специалист занимается делом?

Для меня — да. Я знаю прекрасных психологов, которые работают по 15–20 лет и почти не присутствуют в социальных сетях. У них есть практика, клиенты, постоянное обучение. Но это скорее вопрос профессионального стиля: кто-то прекрасно сочетает практику и публичность, а кому-то, как мне, ближе менее публичный формат.

Как вы пришли в психологию?

Психология интересовала меня практически всегда. Я вспоминаю себя лет в 12–14: тогда я читала Дейла Карнеги — наверное, многие через него в юности впервые начинают интересоваться тем, как люди общаются и почему они поступают так или иначе.

После школы я даже хотела поступать на психологический факультет. Это были примерно 2004–2005 годы. Выбор образовательных программ тогда ощущался совершенно иначе, чем сегодня, и мне нужно было отдельно готовиться к поступлению, в том числе к математике. В какой-то момент я решила пойти другим путём.

Я с детства писала стихи — примерно с девяти до пятнадцати-шестнадцати лет. И однажды подруга сказала мне: «Есть очень интересный Институт журналистики и литературного творчества». Он находился практически рядом с метро «Арбатская». Институт был связан с Союзом журналистов Москвы, в который я впоследствии вступила после окончания вуза — рекомендации мне дали преподаватели.

В итоге я много лет проработала журналистом — лет двенадцать точно. Четыре года работала на портале мэра Москвы, причём пришла туда ещё на этапе становления проекта. До этого была «Вечерняя Москва», был небольшой опыт работы на телевидении — корреспондентом-продюсером.

Позже я работала в Музее В. А. Тропинина и московских художников его времени уже заведующей отделом: занималась PR, организацией выставок и другими проектами.

Из музея я ушла с сильным профессиональным выгоранием. В тот момент я уже не хотела заниматься журналистикой вообще.

Прошёл примерно год. Я почувствовала, что восстановилась и готова пробовать себя в чём-то новом. И тогда подумала: почему бы наконец не вернуться к психологии, о которой когда-то мечтала?

После этого я примерно на четыре года практически полностью ушла в учёбу. Сначала была профессиональная переподготовка, затем магистратура. Параллельно с московской магистратурой я училась онлайн в Институте психотерапии и медицинской психологии имени Б. Д. Карвасарского в Петербурге.

В магистратуре я получала академическую базу, изучала в том числе социальную психологию. А в Институте имени Карвасарского обучалась когнитивно-поведенческому направлению. Там я познакомилась с Ириной Викторовной Бубновой, преподавателем когнитивно-поведенческой терапии.

Для меня она была и остаётся очень значимым преподавателем, учителем и в каком-то смысле наставником. Я продолжаю учиться у неё по сей день, и многие её рекомендации и подходы до сих пор остаются для меня важной частью профессионального и личного развития.

Именно эта программа в значительной степени дала мне уверенность, необходимую для начала консультативной практики. Магистратура в Московском институте психоанализа тоже дала очень хорошую академическую основу.

При этом психология на самом деле всегда оставалась со мной. Даже когда я работала журналистом, я постоянно что-то читала, слушала лекции, искала материалы.

Был ещё интересный момент. Лет десять назад мне случайно попалось выступление Дмитрия Викторовича Ковпака, специалиста в области когнитивно-поведенческой терапии. Я посмотрела его и подумала: «Вот это настоящий психолог, у такого человека я бы хотела учиться».

Я даже добавила его тогда в друзья в социальной сети. И кто бы мог подумать, что примерно через десять лет я действительно буду проходить у него обучение, пусть уже онлайн, в Zoom. Для меня это было очень символично.

Поэтому, когда мне иногда говорят: «Ой, и ты туда же, сейчас все пошли в психологию», я отвечаю: нет, для меня это точно не история последних нескольких лет. Я думала о психологии ещё после школы.

Наверное, профессиональный кризис просто помог мне вернуться к тому, что когда-то было важно.

Вообще кризис часто становится точкой роста. Не думаю, что рост обязательно возможен только через кризис, но именно кризис заставляет особенно остро замечать, что старые способы действий перестали работать и нужно искать новые.

В одном из роликов вы говорили, что психология сейчас находится на пике популярности, но при этом теряет в качестве. Как так получилось?

Я бы сказала так: когда какая-то сфера очень быстро становится популярной, неизбежно увеличивается и разброс в качестве специалистов.

Это относится не только к психологии. Когда резко растёт спрос, появляется огромное количество образовательных программ, курсов, специалистов с очень разным уровнем подготовки. И человеку со стороны уже сложно понять, кто перед ним.

С психологией есть ещё одна особенность. Мы все в какой-то степени пытаемся понимать других людей. В отечественной психологии традиционно различают житейскую и научную психологию.

Житейская психология доступна каждому. Например, подруга звонит вам и говорит: «От меня ушёл парень, я не знаю, как жить дальше». Вы будете её слушать, поддерживать, приводить примеры, пытаться найти правильные слова.

Это очень важная человеческая функция — но она не делает человека профессиональным психологом.

Научная и профессиональная психология предполагает уже знания, методологию, обучение, понимание границ компетенции, профессиональную этику и способность отделять собственные представления о жизни от работы с клиентом.

Говоря о житейской психологии: сейчас люди любят называть всех подряд, например, нарциссами или абьюзерами.

Да, и мне кажется, что здесь происходит размывание значения психологических терминов.

Например, человеком с «нарциссическими чертами» в бытовом разговоре могут назвать просто самовлюблённого, неприятного или эгоистичного партнёра. Но наличие каких-то нарциссических черт и клинический диагноз — совершенно разные вещи.

Когда профессиональные термины становятся частью массовой культуры, они неизбежно упрощаются.

Здесь ещё большую роль играют социальные сети и алгоритмы. Есть темы, которые вызывают очень сильный эмоциональный отклик: «нарцисс», «абьюзер», «токсичные отношения», «манипулятор». Такие темы хорошо набирают просмотры, поэтому вокруг них создаётся всё больше контента.

Это не означает, что проблем нарциссизма или психологического насилия не существует. Конечно, существуют. Но появляется опасность, что очень сложные отношения начинают объяснять одним словом.

В определённом смысле человеку действительно психологически легче сказать: «Все проблемы из-за того, что мой партнёр — нарцисс», чем задаваться гораздо более неприятными вопросами: «Почему я остаюсь в этих отношениях?», «Как я выстраиваю границы?», «Почему повторяю определённый сценарий?», «На что могу повлиять я сама?»

Работа с собой почти всегда сложнее, чем поиск понятного объяснения поведения другого человека.

Поэтому популярность определённых психологических тем стоит учитывать. Иногда тема становится популярной не только потому, что проблема объективно важна, но и потому, что она очень хорошо работает в медиа.

С другой стороны, волны интереса к какой-то теме могут быть чем-то обусловлены?

Конечно.

Вообще потребность человека обсуждать свои переживания, искать поддержку, смысл, объяснение происходящего существовала задолго до появления современной психологии.

До формирования профессиональной психотерапии эту функцию во многом выполняли семья, община, религиозные институты, духовники. Это, конечно, не означает, что разговор со священником был психотерапией в современном смысле. Но человеку всегда было необходимо место, куда он мог прийти со своими переживаниями.

На рубеже XIX–XX веков начала формироваться современная научная психология и постепенно — различные психотерапевтические направления.

Очень большую роль сыграл психоанализ Фрейда, на раннее развитие которого повлияла в том числе совместная работа Фрейда и Йозефа Брейера. Но психология как наука существовала уже до этого и развивалась по нескольким направлениям.

Получается, Фрейд не создал психологию?

Нет, конечно. Фрейд создал психоанализ и оказал колоссальное влияние на культуру и развитие психотерапии, но история научной психологии шире.

Параллельно развивались экспериментальная психология, а позднее бихевиоризм и другие направления. Поэтому было бы неправильно сводить всю психологию к психоанализу.

Другое дело, что идеи Фрейда очень сильно изменили представление общества о внутренней жизни человека. Сам факт того, что свои переживания, отношения с родителями, партнёром, собственные желания можно исследовать и обсуждать, во многом вошёл в массовую культуру благодаря психотерапевтической традиции.

Сегодня психология ещё сильнее влияет на то, как люди говорят о себе. Мы постоянно слышим: «найди себя», «услышь себя», «выстрой границы», «не оставайся в токсичных отношениях».

У этого есть хорошая сторона: человек получил больше права говорить о своём состоянии, замечать насилие, не терпеть то, что разрушает его.

Но бывает и обратная крайность, когда язык психологии используется для того, чтобы избегать любых сложностей отношений: чуть возник конфликт — «это токсичность», человек со мной не согласен — «он нарцисс», мне некомфортно — значит, отношения надо немедленно заканчивать.

Мне кажется, здесь важно сохранять баланс между ценностью самого человека и ценностью отношений.

Раньше общество гораздо больше подчёркивало необходимость сохранять брак практически любой ценой. Сегодня маятник во многом качнулся в сторону индивидуальной автономии. И, наверное, задача не в том, чтобы выбрать одну из крайностей, а в том, чтобы человек мог строить отношения, не разрушая при этом себя.

То есть социальные нормы действительно сильно влияют на нас?

Конечно. На нас влияют семья, культура, общество, наш прошлый опыт.

В процессе жизни у человека формируются определённые устойчивые схемы: способы интерпретировать события, реагировать на угрозу, выстраивать отношения. Но важно, что эти схемы не являются приговором. Человек способен замечать их и постепенно изменять свои привычные реакции.

Так есть ли у человека свобода воли? Или им больше управляет мозг или, например, социальные паттерны?

Я думаю, социальные паттерны могут очень сильно влиять на человека, но это не означает, что мы полностью ими запрограммированы.

Есть простая техника, которую я часто рекомендую, — «круг влияния». Такой тренинг я, кстати, проводила для старшего поколения в рамках проекта «Московское долголетие» совместно с Институтом психоанализа.

Смысл очень простой: разделить то, на что я действительно могу влиять, и то, что от меня не зависит.

Внутри круга — мои действия, решения, то, как я распоряжаюсь своим временем, каким образом отвечаю другому человеку, куда направляю внимание.

За пределами круга — решения других людей, политика, погода, прошлое, множество внешних обстоятельств.

Мы тогда много обсуждали, что огромное количество напряжения возникает именно потому, что человек пытается контролировать то, что в принципе не находится под его контролем.

А правда ли, что от этого растёт тревожность?

Да, это может усиливать тревогу.

Тревога вообще в значительной степени ориентирована на будущее. За прошлое мы можем испытывать сожаление, грусть, вину, чувство потери. А тревога обычно связана с тем, что ещё может произойти.

Есть очень наглядный школьный пример. Учитель открывает журнал и начинает вести пальцем по списку учеников.

Ещё никого не вызвали, ничего не произошло, а половина класса уже мысленно стоит у доски, ничего не помнит и получает двойку.

Вот этот перенос себя в ещё не наступившее будущее — очень характерный механизм тревоги.

Особенно ярко это может проявляться у людей с выраженной тревогой о здоровье. Человек замечает какое-то ощущение и начинает мысленно разворачивать цепочку: «А вдруг это симптом? А если это серьёзная болезнь? А если врачи что-то пропустили?»

При этом поведение может быть разным: кто-то постоянно обследуется и перепроверяет результаты, а кто-то, наоборот, из-за страха избегает врачей.

Есть ли различия между тревожностью мужчин и женщин?

Если говорить аккуратно, то некоторые тревожные расстройства действительно чаще диагностируются у женщин. Но я бы не объясняла это одной причиной.

Здесь могут сочетаться и биологические факторы, и особенности социализации, и отношение к обращению за помощью, и социальные ожидания.

Мне эта тема особенно интересна ещё и потому, что моя магистерская работа была посвящена взаимосвязи рациональных установок и уверенности в себе у мужчин и женщин среднего возраста.

Моим научным руководителем была доцент кафедры общей психологии Андрианна Анатольевна Шрайнер. Я очень благодарна ей за совместную работу над исследованием, внимательное сопровождение и рекомендации, которые получала на всех этапах подготовки магистерской диссертации. Для меня это был действительно важный профессиональный опыт. Работу я в итоге защитила на отлично. 

В исследовании участвовали 60 человек в возрасте 35–45 лет. В моей выборке женщины, например, оказались более склонны к таким когнитивным искажениям, как чтение мыслей и катастрофизация.

Чтение мыслей — это когда человек предполагает, что знает, что другой о нём подумал: «Он сейчас посмотрел на меня как-то не так, наверное, считает меня глупой».

Но здесь принципиально важно сказать: это результат конкретного исследования на конкретной выборке. Он не означает, что «все женщины так делают, а мужчины — нет».

А в практике вы замечаете разницу?

Есть забавное наблюдение из моей работы в кадровой безопасности.

Перед проверкой мне бывает нужно сфотографировать человека для анкеты. Я заметила, что мужчины обычно относятся к этому достаточно спокойно.

А женщины гораздо чаще говорят: «Подождите, я не выспалась», «У меня, наверное, синяки под глазами», «Можно я сначала посмотрю в зеркало?»

Но я специально подчёркиваю: это наблюдение из моей практики, а не научное исследование. Из него нельзя делать вывод обо всех мужчинах и женщинах.

Мне оно интересно скорее как пример того, насколько сильно на наше поведение могут влиять отношение к внешности, социальные ожидания и привычка оценивать себя со стороны.

Если говорить о различиях между мужчинами и женщинами, то сейчас социальные роли меняются, в каких-то местах могут усредняться. Может ли это, например, привести к тому, что женщины станут менее тревожными?

Я думаю, социальные роли действительно меняются, и они способны влиять на поведение мужчин и женщин.

Вообще здесь очень легко попасть в крайность. Одна крайность — объяснять абсолютно все различия биологией и эволюцией. Другая — говорить, что между мужчинами и женщинами вообще не существует никаких средних различий.

Мне кажется, правильнее учитывать и биологические факторы, и социализацию, и конкретную культуру, и индивидуальный опыт человека.

При этом различия между двумя конкретными людьми зачастую оказываются гораздо больше, чем среднестатистические различия между мужчинами и женщинами как группами.

Мне лично, например, в бытовых отношениях ближе достаточно традиционная модель: мне приятно, когда мужчина берёт на себя физически тяжёлые вещи, помогает с сумками, проявляет заботу. Но это уже не научный тезис о том, какой «должна быть женщина», а моя собственная модель отношений.

И мне кажется важным эти вещи не смешивать.

В исследованиях действительно находят некоторые средние различия, например, в отдельных аспектах эмоционального распознавания и невербальной коммуникации. Но было бы неправильно объяснять это простой историей вроде «мужчины охотились, а женщины сидели у костра».

Человеческое поведение гораздо сложнее.

Поэтому для меня главный вывод здесь такой: пол человека может быть одним из факторов, влияющих на его опыт и поведение, но никогда не объясняет человека целиком.